They Are Seven, Op. 30
Кантата для драматического тенора, смешанного хора и большого симфонического оркестра на текст К. Бальмонта «Зовы древности» (1917)
«И в бубен солнца бьет непобедимый скиф», – так писал о Сергее Сергеевиче Прокофьеве Константин Дмитриевич Бальмонт. В этой поэтической строке отражен, быть может, главный парадокс творчества композитора: в его новаторском музыкальном языке, порожденном бурями ХХ столетия, зачастую проглядывало нечто, вызывающее представление о «варварской» древности. Ярким выражением этой стихии стал балет «Ала и Лоллий», испугавший жесткостью своих созвучий даже Сергея Павловича Дягилева и переработанный в «Скифскую сюиту», а также кантата «Семеро их» для тенора, смешанного хора и оркестра.
Мы не случайно упомянули о Бальмонте – говоря о Прокофьеве, нельзя обойти молчанием этого знаменитого поэта. Прокофьева и Бальмонта связывала личная дружба, завязавшаяся в России в 1916 г. и продолжившаяся в эмиграции, в Бретани (конец этим теплым отношениям положили выпады Бальмонта в адрес России – такой позиции Прокофьев ни понять, ни принять не мог). Бальмонтовской поэзией навеян фортепианный цикл «Мимолетности», композитор положил на музыку ряд стихотворений Константина Дмитриевича («Лебедь» и «Волна» для женского хора, «В моем саду», «Есть другие планеты» для голоса с фортепиано. Бальмонту посвящен Концерт № 3 для фортепиано с оркестром. В свою очередь, Бальмонт очень ценил музыку Прокофьева, на посвящение он откликнулся созданием сонета «Третий концерт», а композитора он воспел в другом сонете – «Ребенку богов, Прокофьеву».
Одним из проявлений творческой дружбы Бальмонта и Прокофьева стало создание кантаты «Семеро их». Замысел ее зародился зимой 1916-1917 гг. Совсем немного – меньше года – оставалось до грозных событий, которые навсегда изменят лицо России и мира, и «подземный гул», предвещающий это «землетрясение», был внятен любому мыслящему человеку. В это время внимание Прокофьева привлек бальмонтовский сборник «Зовы древности. Гимны, песни и замыслы древних», изданный в 1908 г. В этот сборник вошли поэтические переложения образцов ритуальной поэзии древних цивилизаций – Египта, Междуречья, Индии, майя. Воображение Сергея Сергеевича в особенности захватило «Халдейское заклинание». Прокофьев говорит о нем как о тексте, высеченном клинописью на стенах аккадского храма, расшифрованном Винклером и обращенном Бальмонтом в стихотворение. «Семь властных богов! Семь злобных богов! Семь хохочущих дьяволов!» – древней стихийной мощью веет от этих строк. Стихотворение исполнено грозных, устрашающих образов – «палящий вихрь», «пылающий смерч», «день мщения». Подобно заклятию, повторяется шумерское слово «тэлал» (воин). Поистине, стихотворение кажется созвучным той предгрозовой атмосфере, в которой рождалась кантата Прокофьева («Мелют народы они, как эти народы мелют зерно») – но только ли поэтому заинтересовало его «Халдейское заклинание»?
Примечательно, что Прокофьев, который проявил себя не только как композитор, но и как талантливый литератор, вскоре после создания кантаты – в 1918 г. – написал рассказ «Блуждающая башня». Герой этого произведения – ученый-ассириолог – ищет подлинные факты о Вавилонской башне, и он их находит, но сведения эти способны опровергнуть и научные представления, и даже Библию. Это открытие изменяет и самого ученого – его душа вселяется в Эйфелеву башню, которая неукротимым чудовищем несется по просторам Европы в поисках кратчайшего пути в Месопотамию… Создание такого произведения свидетельствует о том, что Прокофьев в те годы живо интересовался культурой Междуречья.
Кантата «Семеро их» с ее экстатической декламацией обрушивает на слушателя неудержимый поток стихийной энергии – кажется, что такое произведение и родиться должно было так же «стихийно», единым духом, в порыве экстаза, но это не так. Композитор составил план работы над произведением и четко ему следовал: определение характера декламации (он во многом был подсказан манерой декламации самого Бальмонта), установление фрагментов поэтического текста, которым должны соответствовать нарастания, кульминации и спады, запись отдельных интонаций и оборотов, детальная работа, инструментовка. Удивительно, что при таком рациональном подходе композитор создал произведение предельно эмоциональное, поражающее исступленностью чувств. Манера оркестрового письма роднит кантату со «Скифской сюитой» – произведение изобилует «гудящими» и «звенящими» звучностями. Музыкальная драматургия строится на чередовании мощных нарастаний и срывов.
«Я очень горжусь “Семерыми”, – писал Прокофьев Сергею Александровичу Кусевицкому. – Считаю, что они произведут гораздо большее впечатление, чем “Скифская сюита”». Премьера кантаты состоялась лишь через семь лет после ее создания (трудно удержаться от искушения усмотреть в этом мистическое число – семь!), в мае 1924 г. Это произошло в Париже. Кантата прозвучала под управлением Кусевицкого.
